Слово «корни» раньше было для меня формальным. Зачем они нужны, почему их стоит искать или удерживаться за них? Я знала, что это важно, но что именно делает это важным — не понимала.

Когда настоящее стало очень зыбким, а будущее практически не просматривалось, я все же начала искать свои корни. Когда я узнавала о том, кем были мои предки, мне становилось понятнее, почему у меня такой характер, почему мне комфортнее в тишине, почему многим мое лицо кажется грустным или злым.

Почти на всех фотографиях моих предков никто не улыбается. Моя прабабушка, которую я помню при жизни, была одновременно и финкой, и шведкой, говорила мало и с финским акцентом, стригла короткое каре и закалывала волосы невидимкой. Я нашла лютеранский приход, в который ходила моя прабабушка. Я познакомилась там с Соней, финкой-ингерманландкой, как и моя прабабушка. Соня познакомила меня с другими прихожанами этого храма, а они, в свою очередь, познакомили меня с людьми из других приходов, входящих в состав Церкви Ингрии.

Я задавала всем этим людям вопросы про веру, светскую жизнь, идентичность. Я делала их портреты, а они смотрели на меня и отвечали на мои вопросы искренне. Некоторые оказались потомками финнов-ингерманландцев и говорили тихо и медленно. Некоторые рассказывали о том, как стали лютеранами в первом поколении, и открывались всей душой. Они написали послания в будущее — для всех, кто готов их прочесть.